История
«Это были бурные годы — постоянно что-то менялось»: история участницы шахтерских протестов из Луганска
Недавно Восточный Вариант провел онлайн-мероприятие о шахтерских забастовках 90-х годов. После этого нам удалось познакомиться и пообщаться с их участницей — Антониной Агеевой из Луганска. Она вспоминает, как поддерживала шахтеров, работала с протестными инициативами и видела изнутри события, которые меняли Луганскую область и страну.
Антонина Агеева родом из Луганска. По образованию — учительница математики, много лет работала на железной дороге в вычислительном центре. В 90-х она присоединилась к поддержке шахтерских протестов, хотя и не была связана с шахтами — просто не могла оставаться в стороне. А в 2014 году — помогала организовывать местный Евромайдан. Сейчас ей 73 года, она живет в селе Халявин на Черниговщине и вспоминает о переломных событиях прошлого тысячелетия.
“Тогда это называлось пикет”
Массовые шахтерские забастовки на востоке Украины начались в июле 1989 года. Общее количество горняков, которые на время протеста прекратили работу, превысило 222 тысячи человек. Бастовали шахтеры с Донбасса и Львовско-Волынского бассейна.
Они требовали улучшить условия труда, выплатить зарплату, которую задерживали, и снизить пенсионный возраст. Всего в перечне требований было 48 пунктов. Забастовочные комитеты впоследствии переросли в независимые профсоюзы Украины.
“Тогда была очень напряженная экономическая ситуация. Но важно понимать, что забастовки не были стихийными. Это уже были организованные выступления под руководством независимых профсоюзов”, — вспоминает Антонина Агеева.
Первые такие объединения начали формироваться еще в конце советского периода. В них входили самые активные работники — те, кто мог вести переговоры, организовывать людей и брать на себя ответственность.
Антонина отмечает, что забастовку рассматривали как крайнюю меру. Сначала профсоюзы пытались договориться с администрацией шахт, обращались в суды, искали другие механизмы воздействия. Но экономическая ситуация только ухудшалась.
“Задержки были повсюду. Пенсии могли не платить по несколько месяцев, иногда и больше. А зарплату шахтерам — по году и дольше”, — говорит она.
Люди выживали благодаря огородам и помощи родственников. Антонина Агеева подчеркивает, что тогда зародилась бартерная система — деньги часто заменяли товарами.
“Мне, например, в начале 96-го на железной дороге зарплату выдали мешком сахара. И что хочешь с ним — то и делай”, — со смехом вспоминает она.
На ее работе ситуация еще была относительно стабильной — выплаты задерживали, но частично выдавали. В шахтерских городах все выглядело иначе.
“Шахта работает, уголь добывают, его продают, деньги заходят. Но людям их не платят. Это была система. Параллельно накапливались и другие проблемы — нарушения техники безопасности, конфликты с администрациями предприятий”, — вспоминает женщина.
Когда эти механизмы не срабатывали, люди выходили на улицы.
В середине 90-х шахтеры начали приходить в Луганск пешими колоннами — из Золотого, Зорянска, Сорокино (ранее — Краснодон) и других городов области. Они собирались в сквере напротив областной администрации, возле памятника Шевченко, и расставляли палатки.
“То, что позже в Киеве и по всей Украине называли Майданом, тогда это называлось — пикет. Они начали ставить там хатки — из подручных материалов, из чего попало. И уже там жили”, — говорит Антонина.
Сначала шахтерам запрещали устанавливать палатки. Городская власть пыталась удержать акции в рамках коротких пикетов без “укоренения” в пространстве. Но со временем протест перерос в нечто большее. Сквер напротив областной администрации постепенно превратился в импровизированный городок. Люди спали, готовили еду, стирали одежду, дежурили. Плакаты с требованиями не снимали — они висели постоянно.
“На первом месте было написано: выполнение Конституции Украины. Далее — выполнение законов. И уже потом, в конце целого списка — выплата задолженности по зарплате. Люди действительно, в первую очередь, хотели справедливости, защищали свои права”, — говорит она.
Антонина Агеева приобщалась к этому как общественная активистка. Она помогала организовывать акции, объясняла юридические нюансы, поддерживала протестующих.
“Мы всегда были за порядок. Если мероприятие проводится в городе — нужно было сообщить об этом тогдашней милиции. Мы помогали им это сделать”, — говорит женщина.
Параллельно она работала интервьюеркой для Киевского Международного Института Социологии и участвовала в деятельности ассоциации избирателей — организации, которая контролировала честность выборов народных депутатов в Верховную Раду.
“Мы были и членами комиссий, и наблюдателями. Нам было важно, чтобы не было фальсификаций и чтобы во власть приходили люди, которых выбирают честно”, — говорит Антонина.
Именно благодаря этой деятельности и началось сотрудничество с независимыми профсоюзами шахтеров. Со временем она стала частью более широкого протестного движения, которое в 90-х охватывало различные группы — от предпринимателей до студентов.
Полгода под администрацией
“Это были бурные годы. Постоянно кто-то протестовал, что-то менялось”, — вспоминает Антонина.
Иногда это были короткие акции на день или несколько дней. Иногда — длительные протесты, которые продолжались неделями или месяцами. Один из таких протестов впоследствии, в 1998 году, станет самым массовым и продолжительным. Его участники проживут под стенами областной администрации почти полгода.
Чтобы о них не забывали, шахтеры ежедневно выходили на марши по городу. Это была попытка, вспоминает она, удерживать внимание и давить на власть не только присутствием, но и постоянной видимостью.
Внутри самого пикета жизнь была распределена. Часть людей занималась организацией и переговорами, другие — бытом.
“Если люди там живут, то им нужно есть, стирать, где-то помыться. Часть этих потребностей закрывали наши горожане. Не все, но некоторые пускали к себе домой помыться, постирать вещи или переночевать, если они пришли поздно. И ко мне несколько раз приходили”, — объясняет Антонина.
Были и импровизированные решения. Однажды шахтеры устроили “купание” прямо в городском фонтане. Она с улыбкой вспоминает, что это было экстравагантно, — но что поделать.
К протестующим приходили представители различных организаций, политических сил, просто неравнодушные люди. Кто-то помогал ресурсами, кто-то — словами. Настроение в городке было разное, но преобладало чувство упрямства.
“Моральная поддержка тогда очень много значила. Была такая стойкость. Все верили, что мы добьемся. Кто-то соглашался на частичные решения, а кто-то стоял до конца. Этот пикет длился почти полгода”, — вспоминает Антонина.
Избиение на День Независимости
24 августа 1998 года. На День Независимости протестный городок окружили силовики “Беркут” и атаковали забастовщиков прямо перед тем, как они планировали начать факельное шествие. Силовики били участников резиновыми дубинками и применили слезоточивый газ.
В тот момент Антонины на месте не было — она пришла позже и увидела колонну людей, которые шли по городу и скандировали: “Убийцы!”.
“Я поняла, что что-то произошло. А уже на месте мне рассказали, что их побили. В ту ночь я осталась в городке и вместе с подругой раз за разом вызывала скорую помощь для шахтеров. Некоторых забирали в больницу”, — вспоминает Антонина Агеева.
Новость быстро разошлась: сообщения передавали журналистам, в Киев, представителям профсоюзов. Пикет продолжал стоять.
Через несколько месяцев произошло еще одно нападение на пикетчиков. Однажды поздним вечером, когда уже смеркалось, силовики снова окружили сквер. Было понятно, что готовится очередная попытка разгона. Шахтеры выстроились, готовясь к противостоянию.
Антонина вспоминает, что тогда сразу почувствовала — на месте это остановить не удастся. Нужно вмешательство сверху. Она смогла вырваться из окружения — говорит, что оно не было плотным — и побежала к знакомым, которые жили неподалеку. Мобильных телефонов тогда не было, поэтому единственным вариантом оставался стационарный. Поздно вечером она просила пустить ее позвонить — объясняла, что ситуация срочная. Ей открыли.
“Я начала звонить всем, чьи номера у меня были — местным политикам, в Донецк, в Киев. Я не знала, к кому именно обращаться, просто пыталась дозвониться хоть до кого-нибудь”, — рассказывает она.
Среди тех, кому она позвонила, был их знакомый Павел Анитов из Донецка. Он пообещал также позвонить знакомым. После этого Антонина вернулась к пикету. Когда она пришла обратно, ситуация уже изменилась. Вместо ожидаемого сценария — тишина и переговоры. Представители милиции и участники протеста говорили спокойно, без эскалации.
Впоследствии Анитов рассказал ей, что тоже звонил дальше — в частности, связался с Вячеславом Черноволом. По его словам, тот вышел непосредственно на президента Леонида Кучму и сообщил о подготовке силового разгона.
“Было ли все именно так — я не могу утверждать наверняка. Но факт в том, что той ночью насилия не произошло”, — говорит Антонина.
Ближе к зиме движение выдыхалось, и некоторые возвращались домой, не добившись реакции власти.
“Несколько шахтеров даже писали заявления, что готовы к самосожжению, если требования не выполнят. Руководство и служба безопасности пытались с ними работать, чтобы этого не произошло”, — рассказывает женщина.
Но произошло иначе.
“Один мужчина ничего не писал, никого не предупреждал. Просто облил себя чем-то и поджег. Прямо напротив областной администрации. Это был Александр Михалевич — горняк краснодонской шахты имени Баракова”, — говорит Антонина.
Это произошло в конце 1998 года. По ее словам, это был переломный момент — не только для протеста, но и для ощущения безопасности внутри него. Александр Михалевич сделал это 14 декабря 1998 года перед зданием Луганской обладминистрации. Дома его ждали трое детей. Мужчина оставил предсмертную записку:
После этого шахтерам выплатили многомесячные долги по зарплате, и ближе к Новому году они уже разъехались по домам.
Среди лидеров забастовочного движения она называет Дмитрия Калитвинцева — лидера из Сорокино и его заместителя Михаила Микерина, Николая Козюберду из Зорянска. Многие имена, признается она, стерлись из памяти.
Первый женский пикет
Уже в следующем году протест получил иной облик. В 1999 году в Луганск отправились женщины — жены, матери, сестры шахтеров. Несколько тысяч женщин вышли из Сорокино и пешком двинулись к областному центру.
“Это шествие пытались остановить еще на подступах к городу. Их пытались расколоть. Часть женщин убедили вернуться — обещали, что все выплатят, или пугали проблемами”, — рассказывает Антонина.
Те, кто остались, дошли до Луганска. Их поселили в спортзале педагогического университета. Но даже там спецслужбы продолжали манипулировать женщинами.
“Им рассказывали, что здесь живут какие-то экстремисты, что ни с кем нельзя разговаривать, ничего не брать. Женщины говорили, что однажды дедушка принес хлеб, а они боялись его есть! Представляете, что им наговорили?”, — вспоминает Антонина Агеева.
Антонина вместе с другими активистами начала приходить к женщинам в качестве группы поддержки. Постепенно внутри этого протеста сформировалось свое ядро — женщины, которые решили стоять до конца. Сценарий повторялся, потому что власть пыталась договориться частично.
“После прошлых забастовок мы уже разбирались в этом деле. Мы давали им читать Конституцию Украины, объясняли их права, рассказывали об опыте мужчин. Кому-то пообещали, что выплатят потом — и они поехали домой ни с чем. Кому-то предложили часть денег — и они согласились. Те, кто стояли до конца, получили все. Полностью зарплату — еще и с индексацией”, — объясняет женщина.
После этого опыта часть женщин продолжила общественную деятельность. Уже в 2000 году они вместе с Ларисой Заливной создали женскую правозащитную организацию, к которой, в частности, присоединилась Антонина Агеева.
Параллельно формировалась и сеть поддержки вокруг: правозащитники, журналисты, местные активисты. Антонина вспоминает, как вместе с коллегами распространяли украинские демократические газеты, готовили радиоэфиры, организовывали пресс-конференции.
2014 рік: прощание с родным Луганском
После пика протестов ее собственная жизнь резко изменилась. В 1997–1998 годах тяжело заболели ее мать и отец. Сама Антонина тоже серьезно болела.
“Я отошла от активной деятельности. Я еще помогала во время выборов — готовила наблюдателей, но со временем этот этап завершился”, — говорит она.
Вернувшись к активной жизни, она выбрала другое направление — работу с бездомными. Организовывали благотворительные обеды, помогали с лечением, жильем, документами.
В 2014 году Антонина снова оказалась в ситуации, когда пришлось делать выбор. Она оставалась в Луганске до последнего, но уже весной понимала, что город могут оккупировать.
“Я понимала, что при чужой власти жить не хочу. Тогда участвовала в проукраинских акциях, агитации против псевдореферендума”, — говорит она.
Антонина Агеева продолжала работать с социологическими исследованиями. По ее словам, тогда идею отделения Донбасса поддерживало всего около 30% жителей.
Выехать сразу не смогла — не было денег, ведь работы без украинской власти нечего было искать. В конце концов помогла подруга, которая нашла средства для себя и Антонины, вместе они покинули Луганск в конце лета. Антонина ехала с двумя собаками.
Сначала они остановились в транзитном пункте в Сватово, где люди пережидали в палатках, работали полевая кухня и психологи. Там она прожила месяц, ища, куда ехать дальше:
“Звонила каждый день. Искала, где примут с собаками. В конце концов через знакомых нашла вариант на Черниговщине — село Халявин возле Чернигова. Там и поселилась”.
Так завершился еще один этап ее жизни — после забастовок, после общественной работы, после Луганска. Но опыт тех лет, говорит она, остался навсегда, как память о борьбе, которая длилась дольше, чем казалось тогда.
Антонина Агеева завершает рассказ словами: “Это было так недавно, но как будто этого и не было. Поэтому я рада, что эту историю шахтеров будут помнить”.
***
Інга Павлій
